брой: 1 2008
Покушение
Йоан Владимир
1.
С этой стороны скала заросла мягкой травой. Она вся в утренней росе. Скользкая под моими босыми ногами, а и низ длинной рубахи промок. Одно благо - стражи крепко поддерживали с обеих сторон, потому как собственные ноги меня едва крепили.
Я ковылял вверх по склону неторопливо, даже чуть медленнее чем мог после пребывания в темнице, и вдыхал свежий лесной запах, разносимый ветром. На вершине скалы меня ждали, я избегал туда глядеть. Поворачивал и запрокидывал голову, поедая глазами сине-зеленые холмы Арбанаси и Трапезицы, плещущие в них солнечные струи и бездонное небо – в последний раз...
Шаги мои пресекла плаха. Новая, неокропленная ничьей кровью, нарочно для мена срубили, свежую - сан почтили. Стражи бросили меня на колени и оставили.
Я поднялся с трудом. С другой стороны скалы – обрыв. И там толпится мой народ. Я не слышал ни одного отдельного голоса, лишь срывающиеся, как вздохи, вопли. Всех привели, чтобы видели мое унижение. Мою смерть.
- Покорись, святой отец...
Я обернулся к парню, которого подминул, не успев узнать пару мгновений назад. Буйные черные кудри его прятались под пестрой чалмой. Щеки впалые, в глазах бьется огонь безумия. Стройный стан закутан в грязный плащ с вышитым полумесяцем. Мне кажется говорили, что сейчас его зовут Искендер. Голос его дрожит:
- Покорись, святой отец. И милости у Челеби проси, прощения...
- Я покорен, пресветлый князь. Покорен государю одному и каждый день молю Его о милости и прощении. Все, что станет, будет по воле Его.
- Убьют тебя! И не постеснятся же! И тогда зачем все это было? Почему сдали город? Почему примирились? Ты же ведь захотел так – покориться воле Божьей...
- Покориться воле свыше – это одно. А покориться земным хозяевам – другое. Жаль, что не научил тебя видеть разницу, Александр... Уйди прочь. Стыдно на тебя смотреть.
Я снова опустился на колени и сплел пальцы в молитве. Сильно зажмурил глаза, чтобы не видеть слезы того мальчишки, которого любил как сына. Господи, если ты еще слышишь меня, сохрани парня. Не откажи в милости своей и его отцу, по твоей воле царю и самодержцу болгар. Дай силу и упование тем, чьи вопли и плач слышу в сей миг. Господи, не за себя прошу, мой путь окончен...
Кто-то лает на своем варварском наречии. Грубая рука палача жмет голову к плахе. Из подножия скалы хором кричат от ужаса.
Поднимаю веки и тут же жмурю глаза от блеска поднятого надо мною лезвия...

- Семнадцать тридцать. Рабочий день окончен.




Тихий и журчащий женский голос прервал медитацию и прогнал видение прошлого, нежно притягивая сознание к настоящему.
Яркое освещение над столами в читальном зале погасло, оставляя только парящие прожекторы возле вертящихся стеклянных стелажей с рукописями. Минорная клавирная музыка, брызжущая из динамиков, сменилась игривыми народными напевами. С гулом включились климатизаторы, насыщая воздух ароматом мяты.
А посмотрел на столешницу бюро, на раскрытую передо мной книгу. На левом поле страницы – капли крови из носа. Бывает когда я вхожу в транс. Три маленькие золотистые капли, блестящие словно киноварь. Уже тысячу лет минуло, а никак не привыкну к цвету своей крови. Осторожно впитываю капли рукавом мягкой хлапчатобумажной рубашки. На странице остается лишь немного матового блеску – почти не видно.
Я поднялся и вместо по широким мраморным ступеням к кабинету, направился к одному из эскалаторов на выход. Я опаздывал. Нужно было всего за полчаса добраться до места всречи, а фиесты по улицам наверное меня задержат. Проходя мимо кабинки привратника, а кивнул, хотя давно уже убедился, что видеть меня от не может. Молодой человек, вероятно ревностный атеист, как всегда гледял сквозь меня с легким удивлением – словно сквозь дуновение ветра.
Я сунул карточку в замок масивных дубовых врат. Через секунду дисплей мигнул: “Евтим: святой: главный библиотекарь Тырновского канского книгохранилища. Спасибо Вам за сегодняшний труд, желаем приятного отдыха!”.
Врата распахнулись, и навстречу будто волшебный водопад хлынул свет уличных феерий. Мне потребовалось пару секунд на то, чтобы преодолеть легкое замешательство, которое овладевало мной всякий раз, когда я выходил на улицу. Потом ступил на плавающий тротуар по направлению к “Самоводской”.
Тротуар был выложен из треугольных плит розового кварца, отлично полированного. Под слоем кристалла в пядь толщиной располагались крохотные прожектора мостового осветления, образующие небесные созвездия. Я взирался себе под ноги, стараясь распознать Орион и Малую медведицу с ребячьим энтусиазмом начинающего звездочета. У драконов-зодчих утонченный вкус к красивому. Я покинул “звездный” тротуар с вздохом сожаления и перешел на следующий, что вел плавно вверх.
Я медленно обогнул центральный городской монумент. Тройната скульптурная композиция во славу змеев-покровителей. Первая изображала житные поля Добруджи. Крупные колосья с янтарными зернами, над ними – аметистовая статуя летящего дракона, который прогоняет бури и град. Вторая из белого мрамора – овечья отара в низинах Фракии, за которой присматривает тщедушный змей-чобан. На третьей три дракона в хороводе мнут виноград, выжимая сладкий сок. Патетично и анахронично – на винокурнях уже века как не появлялся змей...
Тротуар изогнулся горбом и повернул мимо парка-площади “Велчова завера”. Ветерок тихонько шумел в ветвях вековых деревьев. Из-за послеобеденного дождя по плиткам алей кишело дождевыми червями. Я ступал осторожно, чтобы не раздавить кого-нибудь из них. Слава Богу, вокруг все еще было пустынно и тихо, городские веселья только-только зачинались. Над головой порхали птицы, пышные кусты норовили вцепиться в бороду.
Молодая женщина с ярко-красными волосами и с венком из роз корпела над алеей фиалок. Заметив меня, она выпрямилась и одарила ослепительной улыбкой, хотя знакомы мы бегло. Она – дива-хранительница парка. Я никогда не спрашивал ее почему она решила покинуть леса и перебраться в город, но радовался тому, что может видеть меня достаточно отчетливо, что позволяло нам поговорить.
- Привет! – молвила дива своим чарующим голосом.
- Добрый вечер, Алена – ответил я, отвешивая легкий поклон.
Она сорвала несколько цветков, протянулась и украсила ими карман моей рубахи. При этом дива едва доловимо нахмурилась. Я знаю – прикосновение ко мне причиняет ей боль. Дива помахала рукой на прощанье.
С дальнего конца парка показалось шествие ряженых. Кукеры. Молодые мужчины в лохматых костюмах из синтетических шкур. Хохотали и покрикивали нестройным хором, явно уже успели набраться. Прошли мимо, совсем близко, оглушительно гремя бубенцами и колотя в барабаны. Но никто не бросил и беглого взгляда на меня. Окружили Алену и запрыгали возле нее, а она захлопала в ладоши.
Когда я отошел достаточно далеко от самодивы, поспешил выбросить фиалки. Достал из кармана миниатюрную икону. Лик святой смотрел на меня строго и укоризнено, вероятно прикосновение с ведьминым цветком ее разгневал. Она прошипела:
- Опаздываешь, Евтим. Мы в “Хаджи Николи”. Ждем.
Неспроста выбрали улицу “Самоводскую” для встречи. Заповедник был почти полностью сохранен в первозданном виде, здесь не высились каменные колонны и мраморные площадки для драконьих посадок. Этот район посещали по большей части люди – посмотреть, вспомнить, что когда-то человек сам, в поте лица, заботился о себе.
“Хаджи Николи” находился в подножии холма, в середине торгового майдана. Трехэтажная кирпичная постройка, облокотившаяся на склон. Ворота из кованого железа вели в внутреннему двору, вымощенному обыкновенными речными камнями. Полное созвучие со стилем заповедника. Однако над входом искрила светореклама: “Вино. Змеиное молоко. Молодящие и лечебные снадобья”. Я протиснулся в узкую кабинку лифта. Над кнопками етажей тускло мерцали наводящие надписи: “Люди”, “Витяки”, “Другие”. Я утопил кнопку последнего этажа. Подъем занял точно три секунды.
“Другие” явно не наведывались часто – заведение было почти пустым. В середине овального салона булькал и пенился мраморный фонтан. Из серебрянных кранчиков лилось чистое прохладное вино. Возле фонтана на ниских столиках рядами стояли нетронутые стаканы. Никого не было видно и у спрятанных за кадками с экзотической растительностью бутербродными и питейными автоматами. На момент мне показалось, что я ошибся местом. А потом заметил на алькове, за самым далеким от лифта столом три неподвижные фигуры. Я подошел к ним.
Обе одетые в белое женщины источали золотистое сияние и тяжелый запах ладана. Петка Тырновская и Филотия Тырновская. Когда-то, еще при жизни, я потрудился сделать их самыми почитаемыми святыми этого города. Филотия улыбалась мне загадочно и теребила пальцами свои русые волосы. Губы Петки были сжаты в суровый изгиб. Третий в группе кутался в серый плащ с глубоким капюшоном. Я догадывался, что именно он и есть причина внеочередной встречи.
- Прошу прощения за задержку – пробубнил я, только ради того чтобы что-то сказать и занял свободное место за столом.
- Когда-нибудь ты все же прекратишь вязнуть в мирской суете – тут же срезала меня Петка. – Я тебя специально предупредила, как важна встреча.
- Дела...
- Никто не заставлял тебя вьючить себя делами. Никто никого не заставляет работать или вообще что-то делать. Мог бы и сегодня не заниматься... делами. Да и к чему тебе? Не ешь, не пьешь. Таскаешься только ради своих книг проклятых. Ты в плену своих страстишек, Евтим.
Я вдзохнул.
- Ну, я уже здесь. Что там у вас за важность?
По тонким губам Петки мелькнуло нечто подобное улыбке.
- Важность такая, что мы уже в состоянии это сделать.
- Что именно?
- То самое!
Терпение – добродетель. Лучше подождать объяснений, чем и дальше задавать идиотские вопросы. Святая же молчала пока не поняла, что я все еще не взял в толк о чем речь. Тогда она подалась вперед, надвисая над столом, усмешка ее стала почти различимой, а в глазах блеснуло ликование:
- Покушение, Евтим.
- На этот раз успеем, у нас план – добавила Филотия.
Я рассмеялся. Горько. Ведь напоследок только с этими двумя святыми я мог изредка общаться. Мой дорогой друг и любимый учитель Теодосий уехал из Тырново неизвестно куда около двух столетий назад. Мне не хватало его. А в подобных ситуациях – еще ощутимее, больнее.
- Когда насрочена твоя следующая аудиенция, Евтим?
- Завтра утром. Как обычно.
- Ага! – проворчала многозначительно Петка и ударила кулачком по столешнице.
- И каков ваш план на этот раз? Облить ее святой водой, что ли?
- О, нет. На этот раз у нас не просто грезы да мечты. Сейчас мы уже правда подготовились убить ее.
- Зачем вам ее убивать? – спросил я устало.
- Ты что! Забыл кто такой? Не узнаю тебя напоследок! Дрожишь как бы не лишили тебя твоих драгоценных книжек! Поддаешься низменным страстям и увлечениям. Берегись! Ты уже начал общаться с нечистью. Я видела как тебе та ведьма глазки строит...
- Перестань.
- Гостя испугаешь, сестрица – вмешалась, поворачивая ладонь Филотия.
Петка умолкла. Я почти позабыл о присуствии незнакомца. Он не шевелился. Даже не показал ничем, что следит наш разговор.
Обе женщины повернулись к нему. Во взгляде Филотии я прочел немое обожание. Петка смежила веки и поклонилась, прошепнув:
- Прости, пресветлый... Покажись ему, пусть увидит кто ты.
Тот выпрямился. То же самое сделал и я, будто движение его невольно увлекло меня. Из-под серого плаща показалась рука в перчатке из чистого золота, затем одним движением откинула капюшон.
Я допускал, что он кто-то из нас. В известной степени меня подготовило обращение “пресветлый”. Я знал, что Дмитрий Белый никогда не покидает Солун, известно также, что и Тудор Черный редко выходит днем. Я бы узнал и Илию Красного по огненному следу...
Но нет. Не ожидал именно Его. Сияние синих глаз оттолкнуло меня и словно ударной волной бросило в транс.

...Я зажмурил глаза от блеска поднятого надо мною лезвия. Себя ощущал спокойным и легким, не думал, не испытывал тоски. Одно лишь желание жило во мне – чтобы меня зарубили разом, одним ударом.
Лезвие вспыхнуло, будто солнце внезапно глянуло из-за туч. А потом... затрубил боевой рог – странный, короткий звук и отдающее далекое эхо, словно одинокий звон церковного колокола.
С чистого прозрачного неба сходил вниз всадник. Объятый светом, широко размахивал крыльями его золотой скакун, а ездок тряс русыми кудрями и дул в золотой рог. Лицо его блистало неземной красотой. Блестела ослепительно золотая броня витязя.
Пролетел ниско и пронзил тонким своим копьем плечо палача. Ятаган бусурмана с острым лязгом стукнулся о камни, покатился вниз по скале. Затем всадник взмыл обратно и двумя мощными взмахами крыльев коня скрылся за ближней грядой.
Наверное никто кроме меня не узрел золотого Георгия. Вси видели лишь окаменевшую руку палача...

Я пошатнулся и прижал ладонь к носу. Из моих ноздрей капала кровь.


2.
- “Выбор – это тонкая граница, отделяющая дух от разума. Дух существует сам по себе. Разум существует посредством непрерывного выбора. Разум, шаг за шагом, проходит путь выбора, дабы доказать себя, что есть таков...”
“Я все еще не понимаю – прожурчал в моих мыслях звонкий, почти детский голосок. – Почему же вы, люди, считаете дух чистым и священным, а разум – грешным?”
Я оторвал взгляд от книги.
- Святость духа именно в его невозможности выбирать. Дух изначален и бесконечен. Разум же, конечно, допускает ошибки. Высший разум стремится следовать долг духа. Вот, послушай дальше: “С рождением дух принимает оковы разума, и выбор родиться есть первый грех души, а смерть – последний выбор разума...”
“Ты не прошел через сей выбор...”
- Нет, не прошел. Моя душа покинула плоть, но все еще не освободилась от разума. И от права на выбор.
“По твоему разумению, у меня нет души. Лишь разум да плоть. Значит ли сие, что каждый выбор мой есть по сути грех?”
- Как раз наоборот, великая. Ты лишена души, которую разум и плоть могли бы осквернить грехом. А это значит, что всякий твой выбор праведен.
“Сие абсурдно, Евтим. Что же я такое согласно твоей догме тогда – демон или святая?”
- Ни то, ни другое. Для моей догмы ты просто не существуеш, великая Шар...
“Ты видишь меня. Слышиш меня. Чего стоит твоя догма перед лицом правды, Евтим?”
Что я и пытаюсь объяснять каждое утро...
Шар-Кан полулежала на самой верхней площадке в Храме тырновской Резиденции. Ее изящные, пронзенные светом крылья были сложены складками на спине, чешуя сверкала всеми красками радуги, отражая языки десятков костров, горящих в Храме. Одна ее вытянутая голова поднималась высоко и взирала на меня рубиновыми глазами, вторая покачивалась задумчиво и ритмично на тонкой змеиной шее, а третья пряталась под огромным туловищем и как будто дремала. И настолько прекрасно и величественно выглядела эта шар-верени, дитя солнца и мать драконов, что смотреть на нее было больно до слез...
Ее голос, который мягко проникал в мои мысли, иногда звенел радостно, как колокольчик, порой же журчал нежно или шелестел словно убаюкивая, будто она хотела приласкать меня. Я понимаю ее. Роль пчелы-матки драконов обрекала ее быть узницей Храма. Она провела несчетное количество дней и ночей, месяцев, лет, веков в городской Резиденции, пока драконы из ее улья перестраивали Тырново в рай поднебесный. Лишь раз в год, в день летнего солнцестояния, ей позволяли расправить крылья и полетать. Тогда по всему городу вспыхивали костры, все выходили на улицу и толпились, радуясь ее полету, а она долго и одиноко кружила среди облаков...
“Почитай мне еще о душе” – попросила Шар.
Я стоял на коленях под ее площадкой и свозь ресницы следил за строчками книги.
- “Сущность и неизменная цель духа есть единение с Создателем. Когда душа покидает плоть и освобождается от разума, она возвращается к своему первоисточнику. Возвращается измененной...”
“Тогда твой Бог такой же как я. Души стремятся к нему так же, как и мои чада, драконы, нуждаются во мне... Разве есть разница?”
- “Если изменения слишком велики вследствии ошибочного выбора разума, Создатель может отвергнуть данную душу. Очищение духа путем раскаяния есть возможный выбор разума, но сей выбор должен осуществиться вовремя – пока разум и дух связаны.”
“Я никогда не отвергаю своих детей! Они свободны поступать как велит им разум, делать то, что считают правильным!”
- Потому что разум свободен выбирать. Душа же – нет.
“Люди давно забыли твоего Бога. Они оставили веру и превратили знание в религию. Сами выбрали свободу разума догмам души. Приняли покровительство драконов, а мы построили для них рай земной. И что же произошло с их душами, Евтим?”
Я медленно закрыл книгу.
- Не знаю, великая.
Я стоял на коленях, понурив голову на грудь. И чувствовал себя столь крохотным и жалким, словно догорающая свеча среди блеска костров вокруг.
“Не горюй, Евтим. Люди счастливы теперь.”
- Я могу уже идти?
“Да. Спасибо за беседу. Приходи и завтра поговорить со мной. Буду ждать.”
Я выпрямился. Двое дюжих витяков из охраны приблизились. Один из них взмахнул рукой и накрыл меня плотным пледом, сплетенным из ароматных лекарственных трав. Ведьминых трав. Меня всегда так приводили и уводили от Нее. Травы нарочно подобраны так, чтобы мешать сверхосязающим глазам и ушам моим. Великую Шар защищают и берегут зорко. Стражи слегка сдавили меня с обеих сторон.
- Книга! Я забыл свою книгу!
Витяк слева отошел, чтбы исполнить мою просьбу и подобрать книгу. Отлучился на пару секунд, но этого было достаточно. Я впил зубы в запястье левой руки, прямо в золотистые вены. Бледная с блестками струйка стекла по ладони и закапала на пол. В тот же миг страж сунул под покрывало книгу. Затем меня повели.
Под ногами сначала промелькнули чередой широкие ступени из розового мрамора. Потом – гладкая бело-зеленая мозайка, дальше - прямо вперед и полуповорот вправо. Мы вышли на белую площадку с множеством эскалаторов. С этого мига я потерялся. Каждый раз меня вели по новой плавающей лестнице, переходили на другую, мы носились вверх и вниз; каждый раз на эти передвижения уходили разные отрезки времени. В конце концов я оказывался у огромной каменной арки в подножии Царевеца. Стражи снимали плед, кивали на прощание и удалялись в разные стороны.
Так поизошло и сейчас. Витяки кивнули и ушли. Я остался.
Остался и поднял глаза на место, которое когда-то являлось моим домом. Трехметровая каменная стена опоясывала весь холм. Над ней возвышались шпили с вечно горящими днем и ночью на вершинах кострами. Верхушки мраморных зданий со стеклянными куполами отражали небо, солнечный свет и плещущееся пламя на шпилях – весь Царевец словно горел.
Едва шагнув на плитки тротуара, едва не столкнулся с внезапно возникшей чуть ли не из пустоты фигурой человека в плаще и с надвинутым на лицо капюшоном. Однако голос из-под ткани прозвучал ясно и чисто. Рука сжимала длинный посох, обвязанный тряпьем.
- Ты отметил путь как было поручено?
- Да, пресветлый.
- Только эти двое тебя вели или были еще стражи?
- Сегодня – нет. Я редко застаю драконов в ее покоях. Но она может говорить им издалека мыслью своей. Может позвать их и они слетятся за миг.
- Я не драконов боюсь, а витяков опасаюсь.
- Драконы тоже видят нас. Столь же отчетливо, как и мы их...
- Пусть. Я истребил сотни их.
- Знаю, Змееборец.
- Следуй за мной.
Днем город сонен и пуст. По улицам гудя по-муравьиному ползли машины-дворники. Мыли и драили тротуар, оставляя за собой легкий запах розовой воды. Порожние прогулочные минипоезда шастали бесцельно туда-сюда.
Проходя мимо ярких колон драконьих посадочных платформ, я поднимал голову. Обычно крылатые работали далеко вне города и редко можно было заметить кого-либо посреди бела дня. Мне удалось увидеть парочку – один змей с нежно-синими крыльями сидел на краю самой высокой над Трапезицей площадки, а другой, искряще зеленый великан, кружил над собратом и что-то ему рассказывал.
Мой спутник направился к “Самоводской”. Тротуар двигался медленно, я успевал вдоволь заглядывать в окна мастерских. Прямо по направлению движения, всего в нескольких шагах, красовалось радующее глаз резное пано. Настоящий орех. Изображение напоминало женскую голову. Волосы сплетались с лозой с налитыми гроздьями винограда. Глаза – тонко выделанные птичьи гнезда, распростертые крылья над ними – брови. С одной скулы к подбородку стекал водопад, в заводи плавали две лодки – губы. Другая щека походила на звездное небо, но вместо звезд густели миниатюрные модели атома. Словно кто-то сумел придать образ первичному хаосу. В нижнем правом углу угадывались буковки: “Я та, котороя рожает”...
Легкий толчок в плечо и мой проводник юркнул вглубь соседней мастерской. Я последовал за ним. Мне приходится часто проходить мимо мастерских и я знаком со всеми художниками здесь, хотя и никто из них не может меня видеть. Поэтому я тут же заметил перемену в этой мастерской. Исчезли изящные изделия из бронзы и меди, не было и орнаментых чеканок по стенам. Везде – чисто и бело, заполнено светом. Не сразу я осознал, что свет не идет из окон, а струится от кузнеца. Очень молодого, прямо-таки юного, с детским мягким лицом. Перед ним, на рабочем столе из стали, лежал открытый сундучок с инструментами.
Я узнал юношу когда он согнулся в до пояса, кланяясь моему спутнику и лишь затем несмело обратил взор на меня. Георгий Софийский, новый святой. Золотых дел мастер.
- Добро пожаловал в престольный град, брат мой.
Неясно почему от воспринял мое привествие как упрек и бросил вороватый взгляд на своего великого тезку:
- Он меня позвал...
Змееборец с капюшоном же сдирал тряпье с посоха. Это был не посох. Золотое копье пресветлого Георгия. Погнутое, покореженное, с обломанным конечником. Пережившее слишком много сражений.
- Ни один земной ювелир не может его починить – медленно изрек наконец владелец оружия. – Но ты, юный брат наш, перекуешь его на меч!
Юноша покорно кивнул.
- А я... зачем здесь? – спросил я.
Зловеще пустой проем под капюшоном резко повернулся ко мне:
- Разве получится копье расплавить да крепкий меч справить из золота без молитвы праведной? Ты сейчас тот же кузнец и вплетешь истинное слово в мой меч. Молись, Евтим!

...Я вершу молитву. Молюсь. Не помню уже который день. Я как бы вне времени. Сам.
Ученики похватали булат и вышли на стены крепости – драться. Я молюсь и за них. В книгарне остались неоконченные рукописи. Белые, пустые страницы, гротескные и печальные. Необлитые чернилами, они похожи на сухую неоплодотворенную дождем ниву. Мои ученики выбрали облить своей кровью стены Тырнова-города. Праведен ли этот их выбор? Не знаю. Кровь или слово – что дает больше плодов? Я вершу молитву.
Чаще всего молюсь в лазарете. На топчанах или прямо на голом полу лежат изувеченные люди. Я шепчу каждому из них молитву и даю благословление. А они проклинают. Если при себе, если в сознании – плачут, воют и проклинают страшно и некрасиво. Редко кто протягивает руку или обрубок таковой и лихорадочными устами касается рясы. И тогда уже я тот кто плачет.
Брожу по Царевецу. Люди попрятались по домам, наглухо закрыли двери и ставни на окнах – будто это ветром несет зло будто пепел. Я шагаю по улицам и слушаю далекий визг и рокот сражений. Моя молитва составлена из одного лишь слова, я повторяю его на каждом шагу: “господи, господи, господи”...
Вечером все стихает. Тогда я молюсь в своих покоях. Молюсь горестно, часы напролет. Иногда со стороны вражьего стана под крепостью доносятся протяжные песни имамов. И они молятся. И я спрашиваю себя: их или меня слышит Бог?



3.
Когда я добрался до окраины города, где жил, ночь уже наступала давно и увеселения хлестали через край. На моей улице разыгрывали ритуал “венчание змея”. Десяток нарядных, в цветах, девушек хлопали в ладоши и пели. Среди них гордо красовалась в роскошном алом платье и окутанная в красных шелках счастливая “невеста”. Над ними реялся огромный, густо багровый дракон, выписывая фигуры свадебного танца, в ожидании момента, когда должен был “украсть” нареченную. Толпа вокруг дюдюкала, смеялась и тост за тостом лила вино – в горло, на одежду, на соседей, на землю...
Я заметил старуху кротко прикорнувшуюся возле молодого семейства с младенцем. Оба взрослых смотрели свозь нее. Ребенок однако пялил большущие глазки прямо ей в лицо.
Она дествительно выглядела странно. Платок на голове развязался и концы свисали на сутулые плечи. Ладони она прятала под пестрым, заботливо заштопанным передником. На ногах – толстые шерстяные чулки да вязанные тапочки. Бабушка как тысячи других. Она покачивалась легонько и говорила ребенку:
- ... только для любви, малыш. Ничего боле человеку не надобно. Только пусть полнится душенька твоя любовью и радостью. Ты, малыш, маму и папу люби, уважай... Они тебя родили. Бедных и сироток люби. Их некому боле любить. Люби и бродяг бездомных, таких как я, ибо к добру они тебя встречают...
Малыш мигал непонимающе, но слушал. Я подошел и осторожно коснулся ее плеча:
- Где тебя опять носило, мать...
Она повернула ко мне свои сияющие, выцветевшие от возраста глаза. По мелким морщинкам на ее лице отразилася радость. Улыбка, которой она меня одарила, была полуприветливой, полупечальной, неразгадаемой.
- Так как так где, сын. Средь людей-человеков. Видишь – ладно им, веселятся... Захотелось и мне на них поглядеть да посмотреть. Ты не гневайся за это, сын...
Вот точно так же когда-то я набрел на нее и приютил у себя в доме. Места хватало. В маленьком жилище я нуждался лишь как месте где уединиться, мне не нужны ни сон, ни отдых. А она была тихая, как тень, даже еще тише. Днем часто выходила и скиталась неизвестно где. Иногда забывала вернуться и мне приходилось целыми ночами обхаживать шумные улицы и искать ее. Я сильно, почти болезненно привязался к ней.
И сейчас поспешил нежно обнять ее за плечи и повести домой. Возле крыльца валялся пьяный до одурения мужик. Я перешагнул через безчувственное тело и начал подниматься по лестнице, но бабушка отстранилась от меня и склонилась над пьяным. Посмотрела, помогла сесть и заботливо утерла передником облеванную бороду. Мужик гневно зарычал, что его беспокоят. Я потянул ее за собой:
- Береги свою милость для тех, что могут оценить ее, мать.
- А! Так разве ж то милость тогда...
- Не видишь, он освинел от пьянства.
- Пусть. Но ведь душу носит, горемыка.
И продолжила ласковыми руками гладить его лицо, свалявшиеся волосы. Тупое выражение досады на лице пьяного медленно сменилось блаженной улыбкой, осоловевшие глаза прояснились, дыхание успокоилось. Ему удалось подняться на ноги и, не обращая на нас внимания, он заковылял прочь.
- Когда человек столько пьет, с горя это. Тоску залить хочет – прошептала ему вслед бабушка.
- Да ну! Пьют со скуки и безделья.
- А то разве не горе тоже? Долго ты жил, а людей-человеков еще не знаешь, сын...
Я не стал возражать.
Мы поднялись по лестнице до моих комнатушек. Я отпер дверь со смутным предчувствием, что что-то не так. Дверь от вестибюля к гостинной оказалась полуоткрытой и через нее крадучись влетали дрожащие отблески уличной феерии – я всегда оставлял окна незанавешенными. Мы шагнули в полумрак.
Бабушка первая почувствовала чужое присуствие и тихо ойкнула как мышка в когтях кошки, прижав ладони к груди. Я толкнул дверь и от неожиданности поднял руку.
- Не смей креститься! – приказал хриплый голос из темноты.
Крестное знамение осталось незавершенным, рука моя продолжила движение по направлению в выключателю.
Мы стояли на пороге и смотрели на незванного гостя, свойски расположившегося в одном из моих кресел. Ворвавшийся не смутился, а откинулся назад и закинул ногу на ногу. Не сказав ни слова, бабушка повернулась и мелкими шажками шмыгнула в другую комнату.
- Ты здесь без приглашения, Баян – прошипел я. – Надо предупреждать. Лишь затем пожаловать. Не добро, конечно. Зачем пугаешь нас?
- Что за мусор, который не вселяет страх? – ухмыльнулся елейно тот.
Словечко “мусор” ничего не значило по отношении к нему. Слишком безликое определение. Баян стоял очень высоко в йерархии витяков и даже некторые драконы его опасались.
- Кто такая? – спросил колдун, красноречиво кивая в сторону соседней комнаты.
- Что за мусор, который не знает кто такая? – огрызнулся я в свою очередь.
- Вас и так немного. Моим ребятам все легче и легче следить за вами. Но эту – не знаю. Как-то пропустил осведомиться. Имя? Святая... кто?
- Скажем – Мария.
Колдун откинул голову и разразился громким смехом.
- У вас Мария не одна и не две, даже не один десяток! Ладно. Разберусь. Ну? Поднеси чарку гостю...
- Ты знаешь, не пью. Но не стесняйся – вон винопровод, наливай, ежели не заржавело.
- Тьфу! Эта дрянь - для черни. Где твои благородные манеры, Евтим!
- А ты бы предупредил, что наведаешься. Я бы тогда и манеры вспомнил и твой изысканный вкус бы был готов удовлетворить – сухо ответил я и устроился в кресле напротив.
Даже у себя дома я чувствовал себя неловко и неуютно в присуствии колдуна. Незванный гость хуже... хуже некого. Особенно этот. Всем своим существом я ощущал обволакивающую Баяна темную ауру. Он стар, старше даже меня, и кокон змейского проклятья около него плотнее и гуще чем вокруг любого витяка, встреченного мною. Как витяк, он был мой антипод, как колдун-колобр – хранитель клятв, - мой враг. И вдобавок – именно ему я напрямую обязан за все свои привилегии, то бишь книги, спокойствие и доступ в Резиденцию.
Ненавижу его.
- Не ярись – изрек Баян с кривой усмешкой и погладил пальцем горбинку на носу. – Признаю, что мне тоже очень любо встретиться с тобой. Полная взаимность.
- Зачем пришел тогда?
- Служба.
За стеной послышалось тихое молитвенное пение бабушки. Колдун видимо содрогнулся при этих звуках. Я встал закрыть дверь.
- Выясню кто такая... – сказал он будто про себя.
Я сел обратно. Он сплел руки и подался вперед, упирая взгляд остро блестящих черных глаз мне в лицо. Меня слеза прошибла, но я выдержал.
- Вот так, Евтим. Странные вести до меня дошли. Мол бродит из Тырново особо опасная личность...
- Разве для тебя есть безопасные?
- Не опасен мне. Угрожает хозяевам моим. Особенно – Великой.
- Тогда глядите за ней старательнее.
- Глядим. Но неприятностей - не хочу, понял? Я за тебя в ответе раз, когда предложил тебя на пост библиотекаря. Два, когда позволил встречаться с Великой Шар. И если после всего этого ты меня предашь... не знаю пока каким образом, но найду способ... и уничтожу тебя.
- А если мне уже до лампочки, Баян?
На этот раз он смеялся долго – холодно, громко, грозно и неприятно, пока по щекам не потекли мутные слезинки. Наконец угомонился и замахал руками:
- Ладно, ладно... допустим. Только допустим, что тот... прекрасно знаеш кого имею ввиду, успеет пробраться в Резиденцию и убьет Шар. Драконы покинут Тырново. Даешь себе отчет чем сие чревато для города?
- Город останется людям.
- Именно! Так точно. Жалкое быдло, избалованные выродки – все будут предоставлены самим себе. Но нет, нетушки, они не станут работать, ни-ни. Они давно отучились это делать, забыли что такое заботиться о себе. Я спорю на что хочешь, что через неделю все с ума сойдут от страха, разворуют и опустошат город, а затем начнут жрать друг друга. Ты этого хочешь для своего народа, Евтим?
- Все в руках Божьих – прошептал я в ответ.
Он подскочил. Торопливо начертал перстом семиконечную звезду – целясь мне в сердце. Я скорчился от боли в груди.
- Ты жалок! – завопил колдун и задержал палец в самом болезненом для меня положении. Мое сознание заволокло туманом. – Жалкок и труслив, как всегда! А твой народ – стадо, как никогда прежде! Кто верит сейчас в твоего Бога? И кто вообще тебя, жалкого пастуха помнит!
Я застонал и Баян сжал свои дрожащие пальцы в кулак. Медленно сел назад в кресло.
- Извини.
Я слегка покачал головой.
- Слушай, Евтим... Мы давно знакомы. Очень давно. И кажется все, что делало нас врагами, уже пустое, уже не имеет значения. Суета сует.
- Чего ты хочешь?
- Напугать тебя хотел, да. Кажется, забыл каков ты. Твое имя... твоя слава... они всегда были больше самого тебя, больше твоих заслуг. Ты слаб. Ты книжная крыса, вот и все. Тебя все забыли.
- Мое имя высечено на фасаде здания, где я работаю – глупо вставил я.
- Да. За душу берет, очень мило. А сколько людей из твоего народа еще умеют читать? А из тех, что потрудились грамоту выучить – сколько же потянулись к книгам? Знание убило веру... Информация убила знание. Стремление к развлечениям убило необходимость в информации. А беззаботность убила все необходимости и порывы. Сколько революций мы видели вместе, Евтим! Мир менялся у нас на глазах. Мы должны были подружиться. Вообще-то я верю, что мы с тобой друзья.
- Что ты хочешь мне сказать!
- Знаешь, Шар Кан тебя ценит. Понятия не имею почему. Наверное ей нравится та ерунда, которую ты ей читаешь.
- Шар желает понять людей.
- Ну это разве не смешно? Единственное мыслящее существо в этом городе, единственное, которое хочет тебя понять, и оно согласно твоим догмам – суть воплощение зла! Сдохнуть со смеху можно... А ты коспирацию развел против нее. Как это по-человечески, слишком по-человечески, даже я сам не могу понять смысла.
- Скажи, Баян...
- Ех, ты... Оставь меня поболтать! Знаешь как мало вокруг меня стоящих собеседников, с кем я мог бы вот так разговаривать? Пожалуй, надо почаще встречаться... Так вот, думаю я, Евтим, что мы с тобой больше не враги. Незачем быть врагами. Мы совсем другие, не чета всей той своре. Бъдло, оно быдло – и “твои”, и “мои”.
- Согласен. Мы с тобой иные.
- Вот! И мне будет очень жаль, смертельно жаль, если прийдется за тобой гоняться. Если будет надо – я тебя выброшу из этого города. Пущу по миру, как ты меня когда-то, помниш, нет? Или же – упаси меня Господи! – прийдется зарезать тебя лично и умыть твоей кровью все подходы к Резиденции. Так твоя дорожка из кровавых капель во дворце не будет видна!
- Говори за чем пришел и уходи прочь отсюда!
- Скажу, конечно. Пришел же ведь, да. Ты что, нас за дурней принимал, пока дорожку кропил? За слепых? Ничто не смогло вытравить проклятые капли. По сему, завтра мы с тобой прогуляемся по Царевецу. И наделаем множество дорожек. И потом к каждой я лично приставлю охрану. Оцени мою откровенность! Я ведь честен перед тобой сполна... друг!
- Честен.
- Вот, наконец-то пришли к пониманию.

...Созерцание при вечерне прервано едва доловимым шорохом шагов за спиной. Резко выпрямляюсь.
- Не смей креститься!
Я даже не и не подумал креститься. Я скован изумлением видеть его опять здесь, в моих покоях. Именно его, язычника и антихриста, называемого Колдуном-колобром. Я втречался с ним всего лишь один раз, давно, во время публичного суда над еретиками. Но запомнил. Такого не забудешь. Кто его хоть раз видел – не забудет.
- Как ты сюда вошел? – спрашиваю гневно.
В ответ – улыбка. На суде про него сказали, что умеет становиться невидимым, носиться по воздуху и проходить сквозь стены. А еще твердили, что оборотень – превращается в медведя, в волка, в любую бессловесную тварь. Говорили, что родом он из старых языческих царей. Ничему из всего сказанного я не поверил. И поэтому – помиловал.
- Молишься, поп? – ехидно засмеялся он. С той же самой прежней наглостью, с которой отвечал на суде. Неприкаянный сумашедший.
- Да, молюсь. Тежелая пора настала для города – ответил я, гневясь за то, что пал так ниско, что разговариваю с ним, а не кличу стражу.
- Ну, ну, ну. Как же не быть тяжко, государь-то в Никополь сбежал, а пастыр закрылся в часовне и бубнит молитвы...
- Город держится и держится с честью! – крикнул я и шагнул яростно к нему. – Чего ты хочешь? Зачем пришел?
И тут же встал я и застыл на месте. Ибо из-под темного плаща Колдун выхватил меч. И не железный. Из темного прозрачного хрусталя выделанный. Острые грани оружия сверкали при свете свечей и лампад. Я онемел. А тот заговорил медленно и тихо, хотя показалось мне – слова его грохочут в покоях и сотрясают весь царский дворец. И пока говорил, Колдун держал меч прямым, пред самым своим лицом:
- Зовут меня Колобром. На старом языке сие значит – Хранитель клятв. Пришел я одну из них исполнить. Старую клятву. Клятву драконов! Крылатые дали ее еще самым древним нашим царям. Дали слово беречь наш народ. Защищать и помогать. С незапамятных времен драконы свое слово держали. Пока люди их не прогнали. Ты прогнал. Вы прогнали. Люди забыли солнечного змея и позвали другото хозяина. Отреклись от блага на земле во имя обманного спасения душ.
- Замолчи!
- Город сей стар. Первый камень в него змеем положен. Драконы это знают и помнят. Им больно за этот город.
Лезвие-кристалл коснулось его лица. Затем колдун протянул его мне:
- К тебе я пришел как к самому главному сейчас среди людей. Возьми меч. Ударь им в набат. Закрой церкви и потуши в них лампады. Убери кресты, что портят купола этого города. И отправь кукеров по холмам. Сильных кукеров...
- Безумец...
- Ты безумен будешь, если откажешь помощь драконов пронять. Сожги в кострах иконы и кресты. Позови драконов и от бусурманов за стенами мокрого места не останется! Возьми меч!
- Убирайся! Стража!...
- На кого ты надеешься, поп? Где твой Бог? Он тебе не поможет. Бог никому не помогал.
- Анафема, анафема, анафема!
- Дурак – рука с мечом опустилась. – Тебе решать. Я же свое дело сделал.
Когда стража ворвалась в часовню, колдун неприятно захохотал и растворился в воздухе. Будто был ночным кошмаром...


4.
- Предал ты меня уже, батюшка Евтим, не так ли? По глазам вижу.
- Не то видишь. Они же – видят. Нашу кровь увидели.
- Ведомо мне.
- Заставили окропить весь Царевец. Везде там засады.
- Зело добро есть.
- Не разумнее ли отказаться?
Из-под капюшона раздался сдавленный грудной смех.
Я знал где его успею найти. Даже чудно – как так витяки не догадались обложить это место. Маленькая церквушка когда-то носила его имя – храм Святого Георгия Победоносца. Сейчас она служила каменной беседкой с видом на бурлящие воды Янтры. Кресты с куполов давно сняты, одна из стен – обрушена, а остальные густо обросли плющом. В глубине стояло несколько скамеек кованого железа. Внутрь механические дворники не добирались и пол был завален глудами пластмасовой тары и фольгой от оберток. Там, где некогда находился алтарь, сейчас на кучке мусора возлежала беспризорная кошка. Она видела нас, но только лениво вытягивала лапки, не покидая своего облюбованного логова, но на всякий случай не выпуская нас из взгляда полуприкрытых глаз.
- Сыздавна так было. Они следят за нами, мы за ними. Знаем кто на что горазд. И ты должен был бы знать, Евтим. Так что – не мели чепухи.
- Выходит, дорожка кровью – блеф?
- Разумеется. Чем больше витяков в засадах на холме, тем меньше стражей возле Шар. Так елементарно, что не верится даже, что клюнули на такой крючок.
- Как ты думаешь проникнуть во дворец?
- А как ты думаешь – тебе стоит доверять?
- Оскорбляешь, пресветлый...
Он расшевелился, поднял руки и откинул капюшон. Его сияющие голубые глаза уставились в ясное небо.
- Ночью над Царевецом будет гроза. Илия обещал подсобить. Адовым исчадиям туго прийдется.
- Ты и его позвал?
- Мало нас стало, надо друга дружку крепить. Я ему помогал в Пловдиве. Дрались плечом к плечу.
Я поежился.
- Да – спокойно кивнул он. – В Пловдиве мы провалились. Не беспокойся. Здесь уж не провороним. Всякий учится на своих ошибках. Даже я.
Я не верил своим ушам. Что же, пловдивский апокалипсис четыре года назад – это по его словам “провал”? Как невинно сказано. Там буря и пожарища свирепствовали месяцами. В конце концов мать-верени города погибла. Но и города не стало.
- Не смей судить меня, Евтим – прошипел он, будто мысли прочел. – Вспомни Содом и Гоморру. Их Бог покарал! А в Пловдиве я-то хоть людей пощадил. А надо было?!
- А не надо ли было?
- Ты скажи! Ти отец, ты пастырь, твое стадо! Оглянись и скажи! Они чем-либо другим заняты, кроме как пьянством и развратом? Содом благочестивое место в сравнении с твоим городом.
- Ты прав, я не должен тебя судить – ответил я сухо. – Никому из нас не дано судить.
Он скованно выпрямился и надвис надо мной. Черты его красивого юношеского лица исказились яростью:
- Я – воин во Христе, отец Евтимий! – задыхаясь изрек он, чеканя каждое слово. – Твой долг в заботе о спасении душ. Мой – убивать.
Я смотрел в блестящие глаза, на которые спадали золотистые кудри волос, смотрел на красивое белое лицо и на ореол лучистого света вокруг головы. И осознавал, что ненавижу его.

...Боже, самодержец мира. Обречен Тырновград. Нам не продержаться. Еще один приступ противника – и нам конец. Бойцов нет более... Чем прогневали мы Тебя, Господи, за что отказал ты нам в помощи своей? Почему Ты отвернул свой лик от нас и не внемлеш молитвам благочестивых мирян? Мессы и вечерни, все мольбы, отправленные к Тебе – мало ли их? Разве не во славу Тебе построили Святогорский храм в Тырново? Разве на нечистом месте стоит город наш, престольница царей и патриархов? Если воля твоя испытать нас, сколько же еще страданий надо вытерпеть? Ежели за грехи нас караешь, как когда чуму на нас наслал, зачем детей наказываешь да мучишь, невинные же души, в чем они-то согрешили?!
Бусурманы исмаильтянской веры грозят город по камешку раскинуть, а все нас – зарезать, если не покоримся. Первенцы города моего слова ждут. А я не знаю как поступить. Город ли сдать иноверцам или людей своих на погибель бросить. Кто же Тебе мил более, Господи – город ли, люди ли...
Грешен я, Боже, страх испытываю. Если крепость падет в бою, на меня падет грех крови невинно убиенных, за то что не уберег их от заклания. Если сдам город, опустеет престол и ляжет на меня бремя последнего пастыря. Который грех Ты мне простишь легче? Который из них я себе смогу простить?

...Скитаюсь бесцельно по улицам до заката и прикидываю откуда лучше наблюдать за небом над Царевецом в эту ночь.
Уже в сумерках я взобрался на прогулочный минипоезд, что катилось наверх, к Арбанаси. И здесь, среди роскошных коттеджей и дач, как птицы севших на склонах холма, увеселения бурлили тоже круглосуточно, но на улицах было чуточку спокойнее чем в центре города. Я выбрал тихую аллею с каштанами и прямой видимостью на юго-запад.
Едва вечер стал подкрадываться к городу и поблек дневной свет, блеснули яркие фонари уличного осветления, а над Трапезицей взметнулись фейерверки, дающие сигнал к началу ночной фиесты. Со стороны ближайшей виллы грянула джазовая музыка, но быстро утихла. На соседней скамейке устроилась влюбленная пара, прижались друг к другу и глухо заворковали. Я смотрел на юг и терпеливо ждал.
Я следил за каждым нюансом или тенью по небу, насколько вообще было возможно это сделать из-за блеска города. Буря привалила с юга и вопреки всем моим стараниям успела застать меня врасполх.
Первая молния сверкнула и погасла как раз над патриаршией. Грома не последовало. Ничего не последовало, словно некто всего лишь проверял бдительность врага. Около десяти минут небо оставалось спокойным, в воздухе даже не пахло дождем.
Следующая молния промелькнула за доли секунды и упала где-то в подножии холма. Электричество в восточной части Царевеца мигнуло и отключилось. Тут же новая молния разнесла главные ворота. Я предположил, что при этом вырубилась аппаратура наблюдения, потому как под стеной на короткое время разразилась паника.
По восточному склону заработало аварийное осветление и я ясно увидел взлетающего красивого синего змея. Дракон расправил крылья и поднял руки, пытаясь прогнать грозовые тучи. Молния ударила его в основу крыльев. Он в муке выгнул позвоночник, взревел от боли и штопором ринулся вниз.
Я не сомневался, че страже на холме понадобится не более минуты на осознание естества грозы, прицельности молний, и собраться дать отпор. Именно этот момент был решающим для нанесения главного удара и тот, кто атаковал, не упустил нужного мгновения.
За секунды воздух пропитался тяжелой горячей влагой. Из-за еле различимых в черноте неба туч прямо вниз спикировала пламенеющая колесница, запряженная парой рыже-красных крылатых коней. Со своего места я не мог различить в ней Илию, ни его лук, посылающий молнии словно стрелы. Колесница вместе с конями врезалась в центральный купол Резиденции. Стекло вспыхнуло ослепительно, пошло трещинами и с грохотом разлетелось на куски.
Хлынул дождь.
Со всего холма вверх взмывали драконы, как стая испуганных ласточек. Они атаковали колесницу парами или сплетались в живой щит, заслоняя телами дворец. Илия был в ярости. Он выл, как смерч, ловко увертывался от заслонов и стрелял будто наугад. Я знал, ему долго не продержаться, но явно цель его была не перебить драконов, а поразить видимиые только ему наземные объекты. Я смотрел словно зачарованный. На аллею выбегали люди. Молодая чета рядом кричала и хлопала в ладоши.
Зрелище быстро закончилось. Прижатая дюжиной драконов, колесница свечой поднялась к зениту и скрылась в вышине среди облаков – столь же неожиданно, как и появилась. Многолюдье возле меня долго и восторжено орало и бурно аплодировало. Они увидели всего на всего грозу и причудливый танец крылатых стражей. Никто не пытался понять что же произошло.
И я пытался, но не успевал полностью разобраться. “Завтра” – так сказал пресветлый. Завтра.


5.
На следующий день, ровно в девять утра, я стоял перед воротами Царевеца. На крепостных стенах и под ними шныряли люди в блестящих мундирах из черной кожи. По их ошарашенным лицам становилось ясно, что это давно переставшая функционировать гражданская полиция. Смешно мобилизировать их против противника, которого им не дано увидеть глазами. Форменная параноя. Перед воротами стояло несколько броневиков, а вдобавок над холмом кружил вертолет. Я прошел сквозь всю нелепую суматоху без помех, никто живой меня не увидел, ничто механическое меня не зарегистрировало.
Лишь за периметром стен меня остановил патруль из троих витяков. Потребовали предъявить пропуск в Резиденцию, хотя каждый из них хорошо меня знал. Потом попросили задержаться ненадолго. Через пару минут появилась внушительная фигура шагающего ко мне Баяна.
Он встал передо мной, запустив небрежно руки в карманы серого костюма и долго созерцал меня с бесстрастным выражением лица. Только глаза блестели резче обычного. Наконец выплюнул:
- Вот так, Евтим. Что это за представление было вчера вечером?
Я ответил спокойно:
- Если спрашиваеш почему пророк Илия бесновался над Царевецом, мой ответ: не знаю.
- Вероятно разведка боем, попытка прямого щурма.
- Вероятно.
- Попытка накрылась.
- Тебе виднее...
- Где он сейчас?
Я пожал плечами. Он сжал челюсти, заиграли желваки на скулах.
- Если ты дашь мне икону светого Илии, в смысле, если в карманах завалялась, и если попросишь вежливо, я бы попробовал войти в духовный контакт с ним.
Баяну шутка то ли не понравилась, то ли он ее не понял. Молча изучал мое лицо и наконец процедил сквозь зубы:
- Великая настаивает встретиться с тобой. Вопреки обстоятельствам.
- А тебе это не нравится. Так иди вместо меня – предложил я с готовностью. – Вот, тут закладка в книге. Почитай ей.
Успел-таки его разозлить. Он зарычал на витяков:
- Ведите его! Да, все трое! Еще двоих возьмите! И держать связь со мной постоянно.
В первый раз на меня не набросили плед. Я постарался держаться невозмутимо и не вертеть головой. Везде стлалась резкая вонь гари. На нас падали огромные тени пролетающих драконов, которые несли на широких плечах разнообразные стройматериалы и инструменты, перекликаясь гулкими набатными голосами. Грохотало и скрежетало – велись восстановительные работы. Через каждые полсотни шагов стоял витяк и оглядывал меня строгими и пытливыми очами. Словно не бывал я здесь прежде, день за днем.
Мы продвигались медленно, эскалаторы не действовали. Большинство коридоров тонули в мраке, лишь изредка сиял наспех прилаженный прожектор. Хрустальные купола над большими залами и сводчатые пролеты носили следы копоти, змеились трещины. Писк аварийных датчиков сливался в монотонное хоровое жужание. В одном месте устанавливали подпоры рядом с расколотой вдоль массивной мраморной колонной.
Я не был уверен в своих чувствах при виде поражений, не знал, что испытывать – гнев или радость. Изумляла и повергала в смятение мощь одного из наших пресветлых воинов. Во всяком случае скорее болно было глядеть как годами строенное развалено за считанные мгновения.
“Вспомни Содом и Гоморру”...
Алелуя.
В централном палате Резиденции царила необычная тишина. Костры не горели. Купол отсуствовал напрочь, но осколки внизу уже подмели дочиста. Сверху струился во всей красе дневной свет. Однако блеск великой Шар как-то поблек. Она показалась мне мельче, серо-коричневой тушей больше похожей на настоящую ящерицу. На пресмыкающееся. Мать-змеяна лежала на кучах мха, пропитанного черной мутью. Едва сейчас я осознал почему острие атаки направили сюда – она ведь спала под главным куполом. Крылья шар-верени свисали изломанные и обгоревшие.
“Не тревожься! – защебетал в моих мыслях ее голосок, деланно бодрый. – Я быстро поправлюсь.”
Я встал на колени:
- Великая... Почему ты не отменила аудиенцию сегодня?
“Аудиенция? Евтим... Разве так ты думаешь о наших встречах? Прими же сейчас, что прошел на свидание в госпиталь. Сегодня мне как никогда нужно отвлечься от плохого.”
Неужели и это ее желание предвиделось в тщательно продуманном заговоре? Скорее всего. Именно по причине ее привязанности ко мне пресветлый привлек меня в ряды мятежников. В горле запершило.
А раскрыл книгу. Минуты назад в приступе безрассудства я предложил Баяну читать вместо меня. Я играл с огнем. Ведь именно эта книга и есть главная улика против меня. Я держал не какое-нибудь из будничных сочинений по теологии. И даже не свой собственный труд от сути догм. В руках у меня – сборник репродукций икон.
Несколько дней до сего момента я перебирал тома в библиотеке в поисках именно этой книги. Она уцелела только в силу своей уникальности, считаясь произведением искусства. И поэтому не угодила в огонь во время погрома над крестами и иконами на заре змейского господства. Изображения были древними и безупречно каноничными. Листая страницы, я ощущал тонкую ауру, сочащуюся из них. Еле-еле ощущал – даже я.
- Святая Петка Епиватская, иже нареченная Тырновской, - стал читать я и легко провел ладонь по изображению, которое глядело на меня строго и выжидательно. – Ее мощи перенес в столицу благочестивый государь Иван Асен и поставил их в церковь “Святые сорок великомучеников” в подножии Царевеца, на левом берегу реки Янтра.
Я умолк на миг. Никто, кроме Великой, меня не слушал. Мои конвоиры стояли на почетном расстоянии. Перешептывались или роняли короткие фразы в миниатюрные передатчики на запястьях.
- Направление север-северо-восток – произнес я. – Полная сила твоя в радиусе двести пятидесяти метров от точки хранения мощей. Обхватывает крайний восточный сектор Резиденции. Там я не заметил ремонтников. Тихо.
Веки на иконе слегка дрогнули.
“Что ты мне читаешь?” – спросила Шар.
- Историю города, великая...
“Прости, я рассеяна и не поняла тебя. Продолжай.”
- На юго-западе, в подножии холма Трапезица, стоят основы давно разрушенной церкви “Святая Петка”. Это вторичная точка силы. Через оба пенкта проходит ось твоей силы - с юго-запада на северо-восток. Сейчас ты ее почувствуешь. Если выдешь за радиус, следуй вдоль нее.
“Я... действительно не понимаю, Евтим. Что, говоришь, случилось с церковью?”
- Землетрясение...
Я сосредоточился на иконе. И увидел как Петка с сером балахоне с надвинутым капюшоном идет по берегу Янтры, южнее места бывшей царской церкви. Она уверенно минула сквозь ряды растерявшихся спецподразделений гражданской полиции и приблизилась к одним из малых ворот. Там ее наконец заметили и попытались остановить. Петка вървала из рукава железный крест и воткнула его в горло часовому. Витяк захлебнулся воплем. Небольшая группа стражей кинулась на подмогу товарищу, святая запустила в них крест и побежала наверх по склону холма...
- Нарушитель в седьмом секторе! – просвистел за спиной знакомый голос. Баян. А я и не почувствовал когда появился еще один надзиратель. – Проклятье! Значит тот самый все еще не угомонился! Проклятье... Алькор, Севар, всем в седьмой сектор! Блокируйте район... Плевать, что автоматика не восстановлена! Еще две группы туда, третью и шестую... Рррр!
Я быстро перевернул страницу. Постарался овладеть собой и ровным голосом медленно и отчетливо зачитал историю перенесения в Тырново каменной колонны с надписями канасубиги Омуртага, властелина болгар дохристиянской епохи. Баян заслушался и явно одобрил.
За спиной ощущалась беготня. Баян принимал донесения, глухо рычал и направлял новые и новые подразделения охраны в погоню за прорвавшейся на Царевец святой. Они все еще не опознали кто она.
Временами я улавливал в мыслях проникающий извне тихий плач, будто скулил битый щенок. Вероятно раны Шар не давали змеяне покоя, слишком болели и она не успевала сдержать себя... да что же это – я ей сочувствую? Боже...
Моя рука дрожа перевернула следующую страницу. Из книги на меня смотрела красивая, молодая лицом женщина.
- Филотия Поливотская, иже нареченная Тырновская – прошептал я. – Сейчас!
С проема разрушенного купола на нас упала тень. В первый миг никто не обратил внимания – сочли тенью пролетающего змея. Однако тень была шире и не только пропускала свет, но и переломляла солнечные лучи. Сияла.
Прекрасный золотистый конь Георгия спикировал к полу и совершил плавный круг над нашими головами. Всадник кутался в бурый плащ и наверное только я узрел выбившиися из-под капюшона длинные русые волосы.
- Как?... Что?! – яростно закричал Баян.
Вседник пошел на второй круг, а затем одним всплеском крыльев скакун взмыл наружу.
- За ним! Все за ним! – ревел Баян. Это – он!
Я замер, прислушиваясь к удаляющемуся шуму погони. Лихорадка била мое тело. Я осторожно отогнул еще страницу. Отмеченную. И погрузился в лучистый блеск пары голубых глаз.
Я склонил голову над иконой. Не нужно было стараться говорить тихо, голос мой сам по себе срывался до шепота, до безмолвия:
- Святой... пресветлый... великомученик Георгий... – Я склонился еще ниже. Меня дернуло, потом отпустило. Поднял руку ко лбу, открывая портал. Опустил к сердцу, задавая входящему направление. Провел ладонью от правого к левому плечу, чтобы он приобрел плотность. – Явись, во имя Господа!
И тут же отшатнулся резко назад, потому что он, едва появившись, ринулся вперед – не прыжок, а настоящий полет. Стремительно переметнулся через расстояние, отделяющее меня от Шар, и молниеносным взмахом меча отрубил ближайшую голову Великой. Я же машинально заткнул уши, словно так мог избавиться от пронзительного детского писка, врезавшегося в мое сознание.
В зале оставались всего двое стражей. Один витяк бросился вперед, а другой, прежде чем последовать за собратом, неистово заорал в передатчик.
Они ничем не могли помочь.
И тогда Шар подняла свое грузное туловище и отбилась боковым ударом хвоста. Как хлыст он отбросил Георгия на десять шагов, сбивая с ног. Пресветлый кубарем покатился по полу, но тут же вскочил на ноги. Развернулся и воткнул меч почти до рукояти в живот набежавшего витяка. Выдернул клинок и встретил лезвием следующий взмах драконьего хвоста. Плеснула черная кровь.
Другой витяк, совсем обезумев, кинулся пресветлому на спину, но не успел повалить. Георгий выгнул стан и выставил стража как щит навсречу третьему удару хвоста. Я ясно услышал жуткий хруст переломанных костей.
Со всех коридоров вливались толпы одичавших стражей. Георгий замешкался на секунду, затем примерился и запустил оружие в одну из поднятых голров Шар. Меч попал в основу шеи. Второй умопомрачительный писк...
Витяки безразборно прыгали в образовавшуюся кучу борющихся тел. Шар успела извлечь меч как занозу, клинок забренчал по плитам перед моими ногами.
- Подними меч и добей ее! – вскричал Георгий. – Подними меч, Евтим!
Словно во сне я нагнулся и взял оружие. Отбросил книгу. Падая, она раскрылась. Из страницы на меня глянула икона Богородицы с младенцем. И вроде бы должна была быть молодой и блаженной. Но выцветевшие от возраста глаза ее остановились на мне. В них я увидел убийственную тоску, неземное страдание:
“Страшно тебе, сын?”
Я опустил руку с клинком. Ноги подкосились. Я судорожно сжался на полу в комок и заплакал. Последнее, что увиделось мне перед шоковым трансом, было оскаленное лицо колобра Баяна...

...Исмаильтяне разошлись, разлетелись как птицы по воздуху по всей земле болгарской. И встречных кого рубили мечом, кого уводили в плен, а тех, кого смерть от их рук миновала, погибли от голода, ибо наступил такой голод, какого не было с тех пор как мир был сотворен. И опустела земля, и не стало ни князя, ни вождя, ни наставника среди людей, ни избавителя, ни спасителя. И тогда живые завидовали умершим прежде...
Тяжелы шаги мои по пылным шляхам Фракии. Без кандалов шел, не отказывали мне в пище или в питье. Даже предложили сесть в телегу. Я отказался. Я хотел сам проти весь путь к моему заточению.
Ехали днем, ночевали станом возле дороги. Когда ночь случалась ясной, я замечал беженцев, которые обходили нас издалека. Иногда мной овладевало безумное желание идти к ним и говорить с ними. Но я не знал, что могу им сказать. И стыдно было предстать перед людьми. Ведь спросят же: “Почему покинул нас Бог?”. Или: “Почему ты покинул нас, отец Евтимий?”...
Я мерз рядом с костром теплыми ночами. Не мог слово обмолвить с кем-либо из охраны, да и не хотел. Не знал куда ведут меня, не знал, от кого меня охраняют. Ехали вроде бы на юг, к крепости Станимака, а затем – к святой обители в Бачково. Так обещали. А я все сомневался – не убьют ли по дороге, не закопают ли где в диком месте. Все равно. Мне было уже все равно.
Ночь, необычно тихая и ясная. Все рядом спали крепким сном. Я не мог заснуть. Глядел на звезды и спрашивал себя, видит ли и Бог меня через них. Поэтому и не заметил когда крупный серый волк подкрался и улегся возле костра. Услышал его рык:
- Вот так, поп. Кажется, твои молитвы не спасли город.
Невозможно спутать этот голос с чьим-либо другим. Я обернулся к оскаленным в зловещую ухмылку клыкам. Даже не испугался.
- А ты и вправду колдун, Баян – заметил я кротко. – Надо было тебя сжечь на костре.
- Должок за мной, это верно – усмехнулся волк. – Когда-нибудь расчитаемся. Потому как, не знаю почему, но мы с тобой еще встретимся.
- А ты и в медведя можешь перекинуться? – полюбопытствовал я. – И летать по воздуху умеешь?
- Много чего могу. Ты же сам любишь говорить – Нечестивый могущ, все может и умеет.
- Издеваться пришел?
- Ага. Поддался искушению, я тоже слаб как все... Как все грешен, поп. Все грешны. Ты больше всех. Скажи, раскаиваешься за сдачу Тырновграда?
- Все по воле Божьей – пробормотал я.
Он вскинул голову и лающе захихикал:
- Ай как просто – перебросить свои ошибки на чужой горб!
- Я не думаю, что ошибся.
- Разве? Да неужели! Я опять перед тобой в долгу, поп! Знаешь за какую услугу? Не смеешь говорить перед людьми. Тебе боязно услыхать от них, что Бог ваш бросил вас. Желаю тебе пожить подольше. Увидишь, как они отвернутся от него.
- Этому не быть!
- Ррррр... Ты сам своим словам - веришь? Не знаешь ты людей, поп. Они не любят когда им лгут. Они не будут ждать рая на небесах пока жизнь земная для них ад. Грядет другое время. Ты можешь и не дожить, но я – чую что идет.
От крутанулся около собственного хвоста и красуясь понюхал воздух.
- Кровью и пожарами пахнет, вот что чую. И гневом несет, мноооого его, гнева-то... Люди-человеки никогда не простят твоему Богу то, что он сделал, вернее – не сделал сейчас. И может статься, пройдет немало времени, но рано или поздно они отрекутся от него. Поищут нового покровителя. И найдут. Кого-то, что видимее и поплотнее. Кого-то, кто не станет им врать о придуманном замогильном рае, а позаботится о них при жизни.
- Бог милостив. Бог простит даже подобное умопомрачение!
- Да, простит! – рявкнул волк. – Но им наверное будет по боку его прощение! Как ты думаешь?


6.
- Великая Шар-Кан, мать драконов, выживет – это услышал я, едва разомкнув веки. – Разумеется, она изувечена. И разумеется, ты ее больше не увидишь.
Я лежал у себя дома, в постели, которую доселе никогда не использовал. Кто-то зашторил окна и в комнате стояли сумерки. Не понять, ночь ли, день ли. Баян сидел на стуле у изголовья, закинув ногу на ногу.
- Вот так, Евтим. Кровавые дорожки, гроза над царским холмом, серые капюшоны, всякие выкрутасы – только бы я не догадался, что план ваш гениально прост. Ловко, весьма ловко... Поздравляю!
- Не за что. План не мой.
- О, я и не подумал, что твой. Кстати, я в тебе не ошибся.
Я с трудом, судорожно сглотнул.
- Что с остальными?
- Поймали обеих баб. Под строгим надзором держим. Я еще не решил что с ними делать. Апропо, обе в один голос твердят, что ты виноват в провале. Анафемы по душу твою сыплют. Красиво.
- Они правы.
- Полно! Не дурачься. И я, и ты знаем – не поднялась бы у тебя рука на Шар.
- А... пресветлый?
- Ушел, окаянный. Как только мы его скрутили, кто-то его призвал. Оставил себе путь к бегству, подлец. Ты понимаешь? Он с самого начала намеревался смыться, а вас бросить – отдуваться передо мной, драконами и витяками.
Я приподнялся и сел в постели. И заметил - в углу рядом с дверью сидела с опущеной головой и с руками на коленях бабушка. Мне стало дурно.
- Что ты решил про меня? – успел я спросить.
- Не догадываешься? – оскалился в кривой усмешке колдун. – Уже проверено. Монастыришко в Бачково все еще существует, представь себе. Убогое и вдрызг обветшалое, да. Но ты же не привередлив... Интересная штука судьба, правда, Евтим?
Он выпрямился и разгладил складки на пиджаке.
- Конечно, я не как те дикари. Распоряжусь чтобы ехал ты удобно. И в память о добром старом прошлом разрешаю забрать с собой взять все милые тебе книги и рукописи. У тебя два дня на сборы. Если приспичит, забирай всю библиотеку. Все равно никому она не нужна. Оцени мою щедрость.
- Спасибо – прошептал я.
- Пока ты еще здесь, охрану приставлять не буду. Оцени и этот жест. Ах, да... – он развернулся и небрежно махнул в сторону старушки. – Так и не выяснил кто она такая, даже в архивах ничего нет. Но и улик против не имеется, так что она может остаться в городе и жить тут.
- Спасибо и за это.
- Не пересоли благодарностями. Скажем, я просто тебе вернул долг за тот суд тысячу лет назад. Мы в расчете. Я пришел и ждал когда ты проснешься. Не мог лично не попрощаться. Наверное больше не свидимся. Знаю, что прозвучит глупо, но мне тебя будет не хватать, Евтим...
- Кто знает... Неведомы пути Господни.
- Ну, с-богом тогда! – рассмеялся он.
Отвесил мне короткий поклон и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Я молчал, не смея поднять взгляд на бабушку в углу. Тогда поднялась она, подошла и присела на постель рядом со мной. Сухая ее морщинистая рука легла мне на лоб.
- Тяжело тебе, сын?
Наконец я осмелился на нее взглянуть. Бледные ее глаза трепетали, лицо было мокрое от слез.
- О ком горюешь, мать?
- Про кого ж... мало ли печали на белом свете...
- Меня не надо оплакивать. Сам все заслужил!
- Ааа, тебя нет. С тобой все ладно, сын. Ты под венец нашел-таки себе место.
Я посмотрел на нее с удивлением:
- Разве мое место не здесь, в Тырново?
- Так тут, и там, и повсюду, все возле книжек твоих твое место. А мое – среди людей. Не мучь себя, сын. Рука, что меч держит, не благословенна.
- Значит... ты меня не коришь? За то, что не убил ее?
- Зачем ее убивать... Она же матушка, душу носит...
Я мог бы возразить. Мог бы выложить все о догмах о разуме и духе. Только бабушка бы не поняла. Ей не нужны догмы. Ибо всем существом понимает жизнь какая она есть. За что и тянется тысячи лет ее хождение по мукам...
- Мне уже пора настала, сын – сказала она и повязала платок на голове. – Полно в этом городе сидеть. Пора дальше идти.
- Куда же ты пойдешь?
- Куда глаза глядят – плеснула она ладонями в колени и встала.
Засуетилась по комнате. Подбирала и складывала нехитрые вещи свои в маленький узелок. Раньше я как-то не обращал внимания что там у нее в углу, где обычно молилась. Кусок дерева с темными бръзгами на нем. Покореженный наконечник римского копья. Кривой ржавый гвоздь. Перевязанный бечевкой чей-то локон. Боже мой...
Она заботливо поставила все это и завязала узелок. Встала передо мной. Маленькая, сутулая, с прижатыми спереди руками, держащими узелок.
- Дай тебя благословить, сын.
Финальная часть:
 
Разкази
   Войникът и царската
   Краят на една ...
   Генералът и гущерите
   Приказка за Калей...
   Если украдешь драк..
   Покушение
   Покушение (финал)
   Миссия на Землю
Стихове
   През окото на въобр
Портрети
   Орфеус спускаеться..